Home
Latest News
Calendar
Visitors
Driving Directions
Meet The Clergy
Cathedral Choir
Memorial Chapel
View Our Cathedral
Life of St. Seraphim
Daily Reading
About Orthodoxy
Orthodox Prayers
Russian Page
Vladyka Dmitri


menu:
Введение

На этой странице мы планируем размещать избранные статьи и тексты на русском языке о Православии в Америке и Европе, о жизни Церкви и нашего прихода, а так же разнообразные новости. 
МЫ СЛУЖИМ БОГУ, КОТОРЫЙ БОЛЬШЕ НАС: Интервью с диак. Грегори Конли

От Редакции:

17-19 мая в Москве прошла научно-богословская конференция «Традиция святоотеческой катехизации: пути возрождения», организованная Свято-Филаретовским православно-христианским институтом (Москва) в сотрудничестве с Синодальным Миссионерским Отделом Русской Православной Церкви.

Конференция была весьма представительной – в ней приняли участие священнослужители и миряне трех Поместных православных церквей (было представлено пятнадцать епархий РПЦ), преподаватели и студенты духовных семинарий и академий,  представители ПСТГУ, сотрудники связанных с тематикой конференции синодальных отделов – ОРОиК и Миссионерского отдела МП.

По благословению Высокопреосвященного  Ионы, Митрополита Всей Америки и Канады, двое катехизаторов нашего Собора отправились в Москву для участия в Конференции.

Ниже мы помещаем интервью, данное одним из них, Диаконом  Грегори Конли  для российской православной газеты Кифа

---------------------------------------------------------------------------------------------------------

- Вы участвовали в конференции «Традиция святоотеческой катехизации: пути возрождения». Каково Ваше общее впечатление?


Диак. Грегори Конли, катехизатор при Св.-Серафимовском соборе г. Далласа: Мое впечатление - это впечатление человека, не принадлежащего к Русской церкви. И поскольку это так, то я не всегда могу понять изнутри то, что здесь происходит. Поэтому за эти прошедшие дни конференции мне было сложно оценить, насколько ценно все происходившее для тех, кто ищет внутреннего обновления Церкви. Я не вполне понимаю обсуждаемые проблемы, я только начинаю вникать в то, какие здесь могут быть задачи.

Но что я действительно увидел - это людей с общими целями и общим пониманием того, какой должна быть катехизация, очень близким к тому, что мы сами пытаемся осуществлять в нашем соборе в Далласе; тот же подход к собиранию людей в общины, - это именно то, чем мы занимались весь прошедший год. Сейчас мы как раз пытаемся понять, как должен выглядеть весь этот процесс в целом. Мы знали, что мы бы хотели видеть на выходе, но надо было определить, каким будет сам процесс.

Поэтому в целом для нас - для меня и Владимира, как американцев, приехавших сюда, - конференция дала возможность увидеть потенциал процесса катехизации, как все это можно делать, и найти много хороших идей относительно того, как мы могли бы применять эти принципы у себя в Штатах.

- Что было наиболее интересным, что задело лично Вас?

Диак. Грегори Конли: Больше всего меня тронул сам дух христианского братства, проявлявшийся в отношениях со всеми, кого я здесь встречал: и с отцом Георгием, и с другими священниками, которые здесь были, и со всеми сотрудниками института, и с переводчиками, и с фотографами - было настоящее чувство братства во Христе. Я думаю, это тронуло меня больше всего, я почувствовал себя в кругу братьев и сестер во Христе. Перед нами стоят разнообразные задачи - все то, о чем рассказывали отцы из Санкт-Петербурга, из разных сельских приходов, с Украины. И очень важно увидеть, что хотя наши проблемы выглядят по-разному, мы все ищем следования Христу и его заповеди «Идите, научите все народы».

- Каких плодов Вы ожидаете от этой конференции?

Диак. Грегори Конли: Я отвечу сначала в общем, а затем скажу что-то о наших планах в соборе прп. Серафима. Я думаю, основное ощущение от конференции - это вдохновение продолжать двигаться вперед в катехизации и в понимании того, что нам, как христианам, действительно необходимо приводить людей к общинной жизни.

Что касается нашего собора прп. Серафима в Далласе, я думаю, мы теперь поняли, как можно целостную программу катехизации распределить по этапам, как приводить людей и как проводить их через этапы катехизации, чтобы довести их туда, куда они стремятся. Нам удалось найти очень конкретное понимание того, когда и что должно происходить в процессе катехизации: когда люди переходят в разряд просвещаемых, когда они могут креститься или миропомазываться и входить в таинственную жизнь Церкви. Нам удалось разобраться с тем, когда все это должно происходить, но кроме того, был очень ценен совет о. Георгия относительно того, с какого этапа человек может начинать оглашение, в зависимости от его прежнего опыта. Дело в том, что многие из тех, кто приходит к нам в собор, получили основательное протестантское воспитание. Это люди, которые были христианами - причем серьезными христианами - в течение многих лет, но они ищут большего, они ищут полноты веры. Они чувствуют, что чего-то им не хватает, иначе бы они к нам не пришли. Они знают, что в вере есть что-то большее. С какого момента начинать оглашение для них? И вот на эту тему о. Георгий дал нам очень конкретные рекомендации.

- Не могли бы Вы рассказать о своем личном опыте прихода в Православие?

Диак. Грегори Конли: Об этом можно долго рассказывать. Я пришел ко Христу и к вере еще в подростковом возрасте, но в Православие пришел только на пятом десятке. Так что это длинная история, но я всё же не буду вам описывать каждый год и все, чем я занимался. Вы уже знаете, что я был рукоположенным служителем в баптистcкой церкви, и мое первое образование богословское. Я учился в баптистской высшей школе и получил степень бакалавра теологии. И с этого момента я начал работать в баптистских церквах в качестве служителя.

Степень бакалавра я получил в 21 год. В этом возрасте я работал с молодежью в церквах, где было много служителей, и я был одним из них. Мы вместе с женой работали с молодыми людьми. Затем я стал старшим пастором в церкви. Но мне хотелось продолжать мое образование, потому что мне нужно было докопаться до сути.

У меня были вопросы о вере, и я не мог найти ответов. И мне казалось, что стоит только мне еще подучиться, то я смогу найти все нужные ответы. В итоге я оказался в Далласе, штат Техас, где поступил в магистратуру и собирался даже в докторантуру. Изначально я стремился к тому, чтобы преподавать теологию. И думаю, что стремление это возникло как раз из желания иметь все ответы, все выяснить для себя. Итак, я несколько лет занимался, пытался все выяснить, но оказалось, как мне часто приходится повторять, что копаться в протестантской вере - это все равно, что копать яму в песке. Все время все осыпается. В сухом песке очень сложно вырыть яму, потому что стен нет, и чем глубже ты копаешь, тем больше тебя самого засыпает. Я не мог найти твердого основания. И я понял, что таким образом я не смогу найти ответов.

У меня была жена и двое детей, мне нужно было их содержать. И поэтому я стал офицером полиции. Просто услышал, что в полиции есть вакансии, мне была нужна работа, и я подумал, что мог бы это делать. В Америке офицер полиции - это очень уважаемая профессия, поэтому у меня не было трудностей с тем, чтобы этим заняться. В христианстве есть представление о правде и неправде, о добре и зле и о том, что нужно отстаивать добро и противостоять злу. Это вполне можно отнести к американской полиции: представления о правде и неправде, о необходимости отстаивать то, что справедливо и добро, и бороться против несправедливости и зла. Это вполне вписывается в такой менталитет. Поэтому с работой в полиции для меня все сложилось удачно.

Я продолжал активно участвовать в жизни протестантских церквей, хотя уже не в числе официальных служителей или пасторов, но все же был очень активен. Я постоянно преподавал в воскресной школе или еще что-то делал, работал с молодежью. Мы с женой посещали несколько разных типов протестантских церквей, не только баптистские. Это были разного рода евангелические церкви. Некоторые из них ориентировались на лекционный формат, собрания проходили в семинарской форме - изучение Библии. Некоторые больше тяготели к развлечению: ты заходишь, кругом все поют песни, воздевают руки, в зале есть телевизионные экраны, иногда бывают небольшие театрализованные постановки. Это своего рода развлечение. Одно время я посещал церковь, в которой все строилось вокруг музыки. Музыка была отличная: были и гитары, и ударные - настоящее шоу. Но это не было похоже на церковь.

Была одна популярная среди протестантов песня, в ней такие слова: «No matter what it's all about, it's all about you, Jesus. (Что бы все это ни значило, все это о Тебе, Иисус)». И вот ансамбль на сцене поет эту песню, все собрание - наверное, больше тысячи человек - все машут руками. И я обернулся к моей жене и сказал: «Нет, это не так. Это все о нас. Все, что мы здесь делаем - это либо лекция, либо развлечение, либо концерт. Где же служение Богу? Где же эта предельная сосредоточенность на служении нашему Господу Иисусу Христу?» И ещё: «Здесь нет тайны. Все можно понять. Если все можно понять и думать, что все уже знаешь, то значит, мой Бог не такой уж и большой, если Он может весь поместиться в моей голове». И я сказал: «Я больше так не могу».

После службы мы с друзьями пошли вместе в ресторан пообедать, и я рассказал им о том, что меня беспокоило. Я спросил моего друга: «Разве тебе не хочется ощущения тайны, не хочется почувствовать, что мы служим Богу, Который больше нас, Которого мы не понимаем, но Который любит нас настолько, что входит в нашу жизнь?» Он на меня посмотрел и сказал: «Нет». А я сказал: «А мне хочется».

Тогда я стал усерднее изучать богословие. Я думал: я не знаю, что мне делать. Куда мне идти? Сюда я не вписываюсь. Чего-то не хватает в моей жизни. Что-то я упускаю. И что-то я упускаю в самом христианстве.

В протестантском мире так часто пытаются вернуться ко времени ранней Церкви. Но что ранняя Церковь делала? У меня за плечами было, по меньшей мере, шесть лет богословского образования, а я никогда не читал отцов Церкви. Я о них слышал, слышал их имена, но на самом деле, я ничего не знал о том, что они писали. Поэтому я решил снова приняться за чтение и начал читать мужей Апостольских. Кроме того, я начал читать книги о протестантах из евангелических церквей, которые решили перейти в Англиканскую церковь или в Римско-Католическую, а некоторые даже в Православную.

Я думал: где же Истина? Где же апостольская Церковь, та Церковь, которую основал Иисус Христос со Своими апостолами? Это только идея в голове или все же реальность, существующая на протяжении всей истории? Ведь протестантский мир начал свое существование только в XVI веке, а баптисты появились только в начале XVII века в Англии (некоторые путают баптистов с анабаптистами, но собственно баптисты появились в Англии только в начале XVII века). И я подумал: неужели мы все поняли только спустя 1600 лет? Что происходило с Церковью все это время?

Я продолжал все больше читать и находил так много свидетельств, что Церковь Иисуса Христа, которую Он Сам основал и обещал, что врата ада не одолеют ее, - что она до сих пор существует.

Это оставило мне всего две возможности: либо становиться католиком, либо православным. Я пришел к выводу, что существует только такой выбор, потому что пока я читал - Климента Римского, Игнатия Антиохийского, Иустина Мученика - я начал понимать, что те церкви, которые я посещал, совершенно не похожи на ту исконную Церковь, которую Христос основал. Я увидел, что в той Церкви верили, что Евхаристия - это Тело и Кровь Христовы. И что все их богослужение строилось вокруг этого, это были евхаристические общины, что было и частью их общения друг с другом. И что мы действительно соединены друг с другом каким-то существенным образом. И что эти учения более верны Писанию, чем что-либо, что мне доводилось слышать у протестантов.

Обратившись к Римской католической церкви, я понял, что в ней есть такие вещи, в которые я не могу верить. Этим путем я пойти не мог. Тогда я начал исследовать Православную церковь.

Пятидесятница
Пятидесятница. Фреска в Св.-Серафимовском соборе г. Далласа. Иконописец Владимир Григоренко

Я впервые пришел в православный храм на Пятидесятницу. Я даже не знал, что это была Пятидесятница, потому что в баптистской церкви у нас нет представления о годичных богослужебных кругах. Нам это как-то не важно. И в Библии этого нет...

Так вот, была Пятидесятница, а как вы знаете, в этот день, если ты пришел в храм на утреню и после нее простоял всю Божественную литургию, то потом идет еще вечерня! Я, конечно, не знал ни одной из этих служб - знал только, что я более трех часов простоял в церкви на молитве, да еще и коленопреклоненно - во время вечерни. Но в этот момент я уже понял, что именно здесь я и должен быть, что именно здесь есть свидетельство Святого Духа, которое я искал. И что действительно Евхаристия была для нас Телом и Кровью Христа.

Я хочу добавить еще одну вещь. Я мог бы еще очень много рассказывать, но скажу только одно. Я столько учился, и вся моя семья, в конце концов, тоже перешла в православие - и моя жена, и дети, и даже мои взрослые дети. Но перед всем этим был еще один момент, через который, я думаю, Господь меня привел к тому, что я искал. Однажды мы зашли в Англиканскую церковь. А в Англиканской, или Епископальной, церкви - в Америке, по крайней мере, - любой может подойти к причастию. Вас ни о чем не спросят, им не важно. Я даже не знаю, имеет ли значение, веришь ли ты хоть во что-нибудь - все равно можешь подходить. Со мной была моя дочь, которая прежде посещала одну из епископальных церквей. И когда подошло время причастия, она мне сказала: «Ты можешь подойти». И женщина рядом: «Конечно, давайте, подходите».

Я вышел вперед, мы встали на колени. Священник подошел ко мне. А у них сначала дают Хлеб, а затем Чашу. И когда дают Хлеб, священник говорит: «Тело Христово, преломленное за вас». А когда дают Чашу, говорит: «Кровь Христова, пролитая за вас». И в этот момент Господь дал мне свидетельство того, что это действительно правда: вот Тело Христово, преломленное за нас, и Кровь Христова, пролитая за нас. И как Христос говорит в Евангелии от Иоанна: «Если вы не едите плоти Сына Человеческого и не пьете Его крови, не имеете жизни в себе» (Ин 6:53*). И я понял, что это свидетельство верно.

Я не стал членом Англиканской церкви из-за их внутренних проблем, но я понял, что в этот момент произошло то, чего я искал. И именно Православная Церковь, в которой по сей день сохранилось такое понимание причастия, оказалась той апостольской церковью, которую основал Иисус, которую никогда не одолевали врата ада, и спустя почти две тысячи лет она все еще существует. У нас есть свои проблемы, свои трудности, но непрерывное свидетельство Духа Святого через Его Церковь по сей день здесь.

Перевод Ольги Хегай

Батюшка, это грех? Не грех?...

Священник Филипп Парфенов, Москва.

Дата публикации: 11 августа 2009 года

 Как часто можно услышать подобные вопросы в современном церковно-приходском быту! И задают их большей частью женщины по разным малозначащим поводам. И пугаются от самих себя, что, не дай Бог, чего-нибудь страшное совершили. Написать нижеследующие рассуждения меня побудила недавняя запись в живом журнале Ольги Куровой, которая вспоминает, как однажды она узнала, что носить очки это грех:

....Лет десять назад я останавливалась в гостинице для паломников одного известного женского монастыря. Тогда я еще носила не контактные линзы, а очки.

На послушание меня отправили в паре с очень милой тетенькой, которая изложила мне весьма интересную теорию: очки носить грех. Если Бог дал тебе плохое зрение, нужно это принять и смириться - значит, так тебе полезно. Через зрение человеку приходит много соблазнов. Ношение очков - от желания излишних удовольствий: кино посмотреть, за компьютером посидеть, на улице глазеть на витрины. Очки - вещь противоестественная, Бог их не создавал.

Любопытно, что, по возвращении из монастыря, я очень похожую теорию услышала по «Радонежу» из уст о. Олега Стеняева». (http://samurfila.livejournal.com/333145.html)

 

Все это, конечно, анекдотично, но ведь есть и всегда будет существовать определенный психологический тип верующих, где всякого рода подобные рекомендации будут восприниматься за чистую монету! И, на мой взгляд, это как заразный вирус, который имеет свойства распространяться и передаваться от подобного рода носителей даже к более-менее психически здоровым и уравновешенным людям, прежде всего к новоначальным прихожанам. Как же уберечься от этого «вируса»? Или, если уж невозможно им совсем не переболеть (для кого-то, может быть, это даже нужно, дабы приобрести на всю оставшуюся жизнь стойкий иммунитет), то как выйти из этой болезни с наименьшими потерями душевного здоровья?

Для начала неплохо бы дать определение слову «грех», а сделать это непросто. И, быть может, из-за этой непростоты и случаются чаще всего недоразумения. Греческое слово
αμαρτια, соответствующее славяно-русскому слову «грех», означает также ошибку, заблуждение, проступок, и происходит от глагола αμαρτανω – ошибаться, заблуждаться, промахиваться, не попадать в цель. Дело в том, что в оценке греха как такового есть и объективная, и субъективная сторона. Объективная вытекает из основных законов человеческого общежития, выраженных в заповедях Моисеева декалога: «не убивай», «не кради», «не прелюбодействуй», «не лжесвидетельствуй» и т.д. То есть – не делай другому, чего не хотел бы себе самому. Известный иудейский учитель Гиллель любил говорить, что в этом весь Закон, вся Тора, а остальное – комментарий к ней. В то же время этот принцип, озвученный Гиллелем, был известен далеко за пределами древнего иудаизма (например, древним грекам с Фалеса и Геродота, Конфуцию или индусам (Махабхарата)), поскольку он является отражением единого нравственного закона, написанного в людских сердцах (Рим. 2, 15). Отсюда и краткое определение греха, данное апостолом Иоанном Богословом: «грех есть беззаконие» (η αμαρτια εστιν η ανομια - 1 Ин. 3, 4). Разница между ветхозаветным и новозаветным восприятием заповедей Закона в том, что Христос углубляет их понимание: грешно не просто убивать, а ненавидеть, вынашивать отмщение или произносить уничижительные слова (убивать словами); не просто прелюбодействовать, а мысленно желать другую женщину помимо собственной жены и т.д (кстати, о том, как своеобразно зачастую понимается «прелюбодеяние в сердце своем», речь пойдет ниже). Кроме того, объективно грех выражается просто в наследовании всеми испорченной человеческой природы, доставшейся нам после падения Адама («Вот, я в беззаконии зачат, и во грехе родила меня мать моя» - Пс. 50, 7), и в общей нашей удаленности от Бога, «непрозрачности» и закрытости для Него, следствием чего и выходит всеобщая склонность к заблуждениям и ошибкам, - errare humanum est - даже при вполне благих намерениях: «хотели как лучше, а получилось «как всегда» (объективность эта, впрочем, может сужаться, поскольку чувствуется не всеми, а большей частью людьми с религиозной интуицией).

Субъективная сторона восприятия греха может быть еще более обширной и в то же время неоднозначной. Прежде всего, она сильно зависит от того, каким человеку представляется Бог, как Он им воспринимается. Н. Бердяев писал о том, что «люди и целые группы людей, целые народы приспособляли христианство, как и все религии, к своему уровню и напечатлели на образ Бога свои пожелания, и наложили на этот образ свою ограниченность. Это и давало прекрасный повод для отрицания самого существования Бога. Дурной антропоморфизм был не в том, чтобы придавать Богу характер человечности, сострадательности, видеть в нем потребность в ответной любви, а в том, чтобы придавать ему характер бесчеловечности, жестокости, властолюбия. В истинной же человечности раскрывается не только природа человека, но раскрывается и сам Бог. На Бога были перенесены социальные категории господства и власти, что и было дурным социоморфизмом» («Экзистенциальная диалектика божественного и человеческого»). Разумеется, есть и противоположный риск восприятия Бога как все покрывающую любовь в слащаво-сентиментальном и слишком приземленном плане, перед которой возможна любая безответственность в словах и действиях. Естественно, что проекция на Бога своих собственных опасений, страхов, ожиданий, взятых из обыденной жизни, начиная с детских лет, может сильно сказываться на духовной жизни в целом, на общем поведении человека. Кроме того, многое зависит от воспитания и окружения, особенно когда человек по характеру легко внушаем, – он быстро впитывает в себя, как губка, всевозможные околоцерковные суеверия и сам может впоследствии стать их разносчиком. У людей с высшим светским образованием и общим неплохим культурным багажом может присутствовать большая доля здравомыслия при их воцерковлении, и они реже с опаской задают священнику вопросы: «а вот это грех? не грех?», чем люди менее образованные, но больше подверженные суевериям. Но случается, что и люди с вполне солидным светским культурным и научным прошлым заражаются этим вирусом боязни совершения греха. И происходит это с ними по разным причинам, но не в последнюю очередь от того, что слишком буквально и без рассуждений принимается евангельский призыв «отвергнись себя» или слова апостола Павла и святых отцов о «плотском мудровании» в противовес рассуждению духовному. И слишком доверчиво бывает отношение таких людей к тому, что пишется в разных книжечках, распространяемых в приходских и монастырских лавках, или к любому слову первого попавшегося священника. В результате это «плотское мудрование» лишь еще больше умножается, в геометрической прогрессии, причем до того, что любой здравомыслящий атеист или агностик только отшатнется от таких проявлений «веры». Интеллект и логическое мышление, допустим, не всегда впрямую применимы для уразумения богооткровенных догматов веры, но в случае познавания окружающей действительности, в том числе церковной, в частности, на предмет соответствия мнений отдельных людей новозаветному учению о грехе, просто никак не помешают! «Авва Антоний сказал: есть люди, которые изнурили тело свое подвижничеством, и, однако ж, удалились от Бога, потому что не имели рассудительности» («Древний патерик», гл. 10). В общем, обретая веру, нельзя терять голову! Иначе есть риск в конечном счете потерять и то, и другое…


Помимо рабского страха перед Богом, воспринимаемом как неумолимого Судию, будто бы подстерегающим любой наш неверный шаг, любую оплошность с тем, чтобы разом припомнить нам все на Его последнем Суде, есть еще другая проблема среди верующих – объективация и универсализация понятия греха, взятого, однако, чаще всего в субъективном смысле, в ту меру, в какую каждый верующий грех оценивает. К примеру, интернет-форумы периодически пестрят разными дискуссиями по поводу того, грех ли слушать рок-музыку, грех ли заниматься спортивными и прочими танцами и т.д. И подобным спорам среди православных зачастую несть конца и числа. Это неудивительно, поскольку все это относится к субъективному восприятию греха и к личным вкусам, обусловленным воспитанием с детства и внушением определенных авторитетных для верующего людей, а о вкусах, как известно, бесполезно спорить. Здесь надо просто уяснить себе, что есть в общественной жизни многие явления (это касается хотя бы разных мирских профессий), которые не укладываются в эту дуалистическую схему «грех-не грех», и нет и не может быть в данном случае однозначных ответов. Очень многое в поступках людей, нам не понятных, вытекает из их намерений, но как лично я могу судить об этих намерениях адекватно? Верно, что в современной секулярной цивилизации понятие греха может быть сильно размыто либо просто отвергаемо. Но также верно и то, что эта отрицательная общественная реакция на понятие греха выработалась именно в ответ на внутреннюю несвободу, ханжество, фарисейство, иудейское буквоедство с казуистикой и многие другие малосимпатичные черты околоцерковного быта, корни которых уходят в глубину веков и ветхую человеческую природу.


Кроме того, надо иметь в виду, что для каждого человека грехом может быть сугубо собственное состояние или принятое решение, что для другого таковым совсем не будет являться. То есть грех в данном случае – зарывание талантов в землю, согласно известной евангельской притче о талантах, при том, что таланты у каждого свои. Это – измена своему собственному призванию. Следует также отметить, что для каждого возраста или этапа развития есть свои мерки греха и добродетели. Что видится естественным для малого ребенка, может восприниматься нелепым у взрослого. Что позволено живущему и работающему в мирской суете, не позволяется монаху-схимнику в монастыре и т.д. Кому дано больше в духовном плане, с того больше и спрашивается. То есть, грех в субъективном плане для человека – то, что он сам осознал как грех, как измену своему призванию, как нарушение воли Божией о нем самом, как установку на понижение. Но только он и может в данном случае сказать про себя, что он согрешил, однако он не может, иногда даже не имеет права переносить свою мерку греха на ближнего. И опять-таки, в отношении себя здесь тоже нельзя обойтись без рассуждения и здравого смысла.


Например, нередкий случай в нашей жизни, когда воцерковленный молодой человек кается в мысленном прелюбодеянии, помня о предупреждении Спасителя в Нагорной проповеди… Спросишь, в чем дело, – оказывается, что он в цвете юности и неженат, но засматривается на девушек. Спрашивается, но как же тогда он выберет себе единственную избранницу? Возможна ли для него чисто отвлеченная «платоническая» любовь, или все же внимание к физической красоте и достоинствам избранницы неизбежны, тем более что в будущем эта любовь предполагается отнюдь не «платонической»? Да, если б он был уже женат и так же засматривался на посторонних женщин, он согрешал бы. Но в данном случае? Нет здесь однозначного ответа, и лучше воздерживаться от каких-либо суждений.


А не так давно у меня была дискуссия с одним очень хорошим священником, с которым у нас почти всегда единомыслие. Мы обсуждали такой вопрос: если человек тяжело болен, страдает физически, так что желает поскорее уйти из этой жизни, чтобы страдания побыстрее окончились, и просит об этом Бога, понимая, что он в любом случае обречен… Грех это или не грех? Тот батюшка считал, что, при полном его сочувствии и сопереживании этому человеку, на месте которого он сам вел бы себя так же, если не хуже, тем не менее, такая просьба, такое пожелание есть грех, и грех в любом случае надо называть грехом. Видимо, он имел в виду известную мысль: «с креста не сходят, с него снимают»… По моему же мнению, это вовсе не очевидно. Ведь так можно и мысль апостола Павла грешной назвать – ту, которая выражена, например, в послании к Филиппийцам: «Если же жизнь во плоти означает для меня плодотворный труд, то я не знаю, что мне выбрать. Я тесним с двух сторон: я томлюсь желанием уйти и быть со Христом, ибо это гораздо лучше; а оставаться во плоти нужнее для вас» (1, 22-24). И это было написано в гораздо лучших условиях, когда апостол чувствовал себя нужным для окружающих людей, для устроения церквей и проповеди Благой Вести, тогда как тяжелобольной и страдающий от смертельного недуга может видеть в своем положении лишь только обузу для окружающих, которые, к сожалению, бывает, что сами подают к этому повод. И при всем в целом негативном отношении к эвтаназии с христианской точки зрения, все же может быть немало разных случаев, когда невозможны четкие ответы и решения… Хотя бы потому, что в естественных условиях человек давно бы уже умер, а при современном развитии медицинской техники и разных лекарственных препаратах его жизнь может продлеваться искусственно; он живет только потому, что подключен к аппаратуре, и так может продолжаться многие дни и месяцы! Но пока есть малейшая надежда на выживание, хотя бы для родных такого больного в бессознательном состоянии, – бороться за жизнь, разумеется, стоит… Хотя сами дискуссии об эвтаназии не являются ли одним из неизбежных следствий развития медицины?


И есть еще одна очень важная мысль у апостола Павла: «Блажен, кто не осуждает себя в том, что избирает» (Рим. 14, 22) и «все, что не по вере, грех» (14, 23). Но поскольку вера у всех неодинаковая, а предела совершенства в ней нет, и даже у одного и того же человека в разное время земля собственного сердца может приносить от посеянного Слова то плод, то заглушаться в терниях, то просто оставаться каменистой; тогда, значит, и сознание греха будет более или менее искаженным, либо в сторону нечувствия, либо в сторону преувеличения каких-то несущественных деталей, а нередко и того, и другого вместе – «отцеживания комара» и «поглощения верблюда» (Мф. 23, 24). Иногда можно заметить, что некоторые прихожане, с удивительной педантичностью и скрупулезностью исповедающиеся в малейших нарушениях церковных правил или неблагоговении к святыням, с тем же удивительным постоянством остаются довольно жесткими и немиролюбивыми в отношениях с окружающими людьми. И это тоже бывает результатом не обязательно сознательного лукавства, но их ограниченной и субъективной меры в понимании, что есть грех и добродетель для христианина.
Всякий человек способен исповедоваться лишь в ту меру, в какую он осознал для себя свои грехи и видит их проявления. Но видения только отрицательных сторон в себе совершенно не достаточно, а сосредоточение только на них – большая ошибка. Важно не просто осознать себя грешником, склонным к плохому: еще важнее стремиться к хорошему, положительному, светлому, пробуя вытеснять свои страсти противоположными им добродетелями. «Наконец, братия мои, что только истинно, что честно, что справедливо, что чисто, что любезно, что достославно, что только добродетель и похвала, о том помышляйте…, и Бог мира будет с вами» (Флп. 4, 8-9) Важно понять, что мы грешники не обязательно потому, что творим дурное – в нас просто мало хорошего, его заведомо недостаточно! Можно многолетними аскетическими упражнениями достичь определенного состояния бесстрастия (индийские йоги в этом могут преуспеть не меньше, чем православные монахи), но этим не достигается милость сердечная и та любовь, к которой нас призывает Господь (Ин. 13, 34).

Не случайно Христос советует быть, как дети… Это приходится неоднократно напоминать щепетильным прихожанкам, всякий раз беспокоящимся в смущении: «Ой, батюшка… это грех? не грех?». Поговоришь с одной из таких подчас весьма ревностных тружениц храма, и она возрадуется: «Ой, батюшка! Слава Богу - как вы меня успокоили!». Впрочем, это… до следующей очередной исповеди. И снова, как будто и не было прошлого разговора: «Ой, я, наверно, сильно согрешила!...». Дети отнюдь не безгрешны. Они могут быть надоедливы, капризны, вредны и подчас весьма злы (мне в детстве, например, приходилось много претерпевать от своих сверстников), и не это, разумеется, ставится нам в пример. Но дети в целом более естественны в поведении, более просты, искренни и не морочат свои головы этой дилеммой «грех-не грех» - они уж такие, какие есть. Конечно, их нужно воспитывать! Но нередко с положительными элементами воспитания привносятся и те условности, фантазии или иллюзии, которыми взрослые сами заразились друг у друга. Поэтому апостол Павел очень хорошо дополняет совет Христа: "Братия! не будьте дети умом: на злое будьте младенцы, а по уму будьте совершеннолетни." (1 Кор.14, 20). Но этого совершеннолетия ума никак не достигнешь, отвергая логику и здравый смысл: «Все испытывайте, хорошего держитесь» (1 Фес. 5, 21).

 


Благословленное мракобесие

Георгий Гупало, Руководитель Портала "Православная книга России"

В России две напасти: 
Внизу - власть тьмы,
 
А наверху - тьма власти.
 
В.А. Гиляровский (1886)

В начале лета я открыл для себя удивительное место - Макариев женский монастырь на Волге. Хоть я много путешествую по стране, но так получилось, что никогда в этих местах не был. Потрясающей красоты монастырь, и замечательные люди там живут. Монастырский священник отец Андрей провел для нас прекрасную экскурсию, все рассказал о монастыре. Пообщались с матушками. Чистые, красивые, живые лица, умные ответы. Кротость и Любовь… Трудами Владыки Георгия монастырь становится образцом для подражания: многое отреставрировано, кругом чисто. Видно, что люди не только молятся, но и много трудятся. Как это было во все века в лучших наших монастырях. Одним словом, всем советую съездить.

Но и в этом монастыре пришлось увидеть печальную картину. На территории монастыря есть красивая ротонда или беседка, в центре которой древний белый камень с едва различимыми надписями. К камню этому выстроилась очередь паломников. Все по очереди подходят и ложатся или прикладываются к этому камню. Подошел я к очереди и спрашиваю, что за камень. Тетка лет 50, давно ждущая своей очереди, с явным раздражением, что кто-то беспокоит ее в столь ответственный миг, отвечает: "Святой это камень. От всех недугов лечит. Все проблемы решает". В это время молодая, интеллигентного вида женщина со следами высшего образования на лице, лежавшая почти всем телом на "святом камне" оторвала свою голову и, решив блеснуть познаниями о происхождении камня, говорит: "Это камень Серафима Саровского". На мои вопросы, как камень, на котором молился преподобный старец, перенесся за сотни километров и оказался в Макарьеве, мне, конечно, уже никто не ответил. Все ушли в глубокую молитву и выходить из нее явно не желали. Вопрос о святом камне я решил задать своему любезному экскурсоводу.

Отец Андрей рассказал, что это надгробье большого подвижника и строителя монастыря игумена Авраамия. К великому сожалению, никаких табличек рядом с могилой в монастыре не повесили, а наш люд в своей сказочной простоте решил, что во всяком святом месте должно быть множество святых реликвий. Раз по трубам течет исключительно святая вода (а какая же еще может быть в монастыре), то на земле должны лежать святые камни, а по воздуху летать святые пчелы, приносящие святой мед в святые церковные лавки.

Но дело даже не в том. Приложившись к святому камню и поставив энное количество свечек, наши люди думают, что получили прощение всем грехам, прикоснулись к святому, и сейчас раздвинутся хляби небесные и множество чудес Божиих польется на их несчастные головы: сороколетняя дева встретит своего мужа, пропойца вернется в семью и станет вышивать крестиком, сломанная нога станет еще одной рукой, крайне полезной в хозяйстве, а не леченные с детства остатки зубов вырастут вновь, превратив их владелицу в голливудскую диву. Нужно только иметь веру! Вопрос, во что и в Кого, лучше не задавать. Не поймут. Господь высоко и нас по грехам не видит, а святой камень - вот он - исцелит и направит по жизни.

Грустно мне стало от этой картины. Долгое время мы с гордостью повторяли слова коммунистических идеологов про самую читающую страну в мире. И искренне гордились, что победили неграмотность. Все дети учатся в бесплатной школе и могут поступить в техникум или институт, где им будут даже доплачивать за учебу. Ну как можно, имея даже среднее образование, ложится на какой-то "святой камень" и просить его, чтобы выросли новые зубы или ребенок хоть на тройки окончил школу? Мракобесие. Разнузданное невежество и глупость. В нашей Церкви 27 тысяч приходов, 27 тысяч священников. Мало для 145-миллионой страны, но и они многое что могут сделать. Работают тысячи воскресных школ, десятки духовных училищ, сотни издательств двадцать лет издают православные книги…

Почему при этом столько пещерной, языческой веры? Неужели Русская земля, тысячу лет хранившая веру Православную, снова вернулась к идольским камням? Откуда это поднимается? Из каких глубин необъятной русской души всплывает черная, безмозглая дурь? Кто питает и подпитывает мракобесие?
К нам, в редакцию портала ["Православная книга России"], поступила
 рецензия отца Алексия Плужникова на книгу Антона Жоголева "Старец Иероним". В рецензии были приведены фрагменты из книги, после чтения которых вопрос о том, куда поместить данную дрянь, решился мгновенно.

Подробнее можно прочитать на портале. Там же приведены и многие другие перлы из бредовой книги. Спустя несколько дней к нам позвонил ее автор-составитель А. Жоголев и, угрожая всеми адскими муками, потребовал, чтобы мы удалили рецензию священника, "благодать которого распространяется только на его один приход, а его (Жоголева) на издание благословил архиепископ, стоящий много выше священника по иерархической лестнице". Я пообещал разобраться и сообщить результат. "Нет, разбираться не нужно. Вначале удалите, а потом разбирайтесь. Иначе вам очень плохо будет", - требовал разъяренный раб Божий. Пришлось заказать книгу и внимательно ее прочитать самому. Оказалось все еще хуже. Священник о. Алексей с пастырской любовью и аккуратностью написал довольно сдержанную статью. В книге нашлось столько всего!...

Оказалось также, что эта книга выходила большими тиражами несколько раз. Благословение на ее издание давал архиепископ Самарский и Сызранский Сергий, а 6 декабря 2003 года митрополит Волгоградский и Камышинский Герман наградил автора "почетным дипломом лауреата Всероссийского фестиваля Православной культуры "Святая Русь" - "Во внимание к радению о сохранении Православной культуры России", и наградил лауреатством меня именно как автора книги "Старец Иероним" (что четко прописано в дипломе за подписью митрополита Германа)".

Т.е. книга является вполне православной, взгляды автора и все, что написано в этой книге соответствует учению святых отцов. Более того, она столь хороша, что два Владыки не только благословляют ее читать, а настоятельно советуют читать как одну из лучших православных книг. И вот тут начинается самое главное. То, что у нас есть люди, у которых живут в голове лешие и кикиморы, это не удивительно. Русский простой люд много напридумал сказок, придумает еще. К Жоголеву и им подобным вопросов нет. Печально, что они освоили компьютер и даже научились выпускать книги. Раньше они бродили с котомками по деревням и рассказывали про "Святого Николу, которого Бог к себе позвал, да просил, чтобы он таким же богом стал. Но Святой Никола по великому смирению своему не согласился". Для людей, усматривающих в этих словах кощунство, скажу: совершенно реальная история, очень популярная в деревенском народе в 18-19 веках. Итак, к Жоголеву претензий нет. Все претензии к архиепископу Сергию и митрополиту Герману.

Внимание вопрос!

Уважаемые владыки, Вы, поставив свои подписи под этой книгой, действительно верите:

1.    В святость "Святого Друга Царской Семьи, тайного схимника Г. Распутина"?
2.
    
То, что можно освящать воду рублем только потому, что там есть изображение царя?
3.
    
Что нужно носить на груди (вместе или вместо) "иконописный рубль" с царским портретом?
4.
    
Что спасение возможно только тем из нас, кто почитает Царственных Мучеников: "Кто их не признает - не спасется"?
5.
    
Нельзя пользоваться безналичными платежами, банковскими карточками и принимать ИНН, т.к. сразу продаешь свою душу диаволу и спасение более невозможно?
6.
    
Что нас окружают бесы и колдуны, имеющие над нами колоссальной силы власть: "Прикоснёшься к колдунье или просто посмотрит она на тебя, и уже "запустит" в тебя беса".
7.
    Что вместе или вместо икон нужно в храмах вешать фотографии старца, обладающие огромной целительной силой? Нужно молиться ему той глупой, бездарно и с ошибками написанной молитвой, приведенной в конце книги? 

8.
    Что нет ничего сильнее на свете, чем земелька с батюшкиной могилки, которую нужно привязывать к больным местам и посыпать ею порог квартиры? Может, в храмах Самарской епархии уже все землей с могилки обсыпали?
9.
    
"Что лучше трех мужиков убить, нежели малого ребенка"?
10.
    
Что "за один аборт нужно делать в день 50 поклонов, кушать один раз в день без растительного масла"?
11.
    
Что "каким органом грешите, тот и болит"?
12.
    
Что не нужно пользоваться услугами докторов, т.к. они все "калечат"?

Стоит ли продолжать этот печальный список вопросов? Если это Православие, если так учат нас уважаемые Высокопреосвященные Владыки, то как тогда в храм ходить, в котором нет еще святой земельки?

Если священник делает ошибку, то Архиерей его строго наказывает. А если Архиерей ошибается, то все должны молчать и ждать, когда осудит его Архиерейский собор и Патриарх? А мирянам вообще рот не раскрывать? Нет, господа Владыки, позвольте и нам иметь слово в нашей Церкви. У нас она с вами общая. Мы такие же чада Христовы, как и вы. Позвольте напомнить вам очень распространенный на Руси образ Страшного Суда. Там ближе всего к диаволу изображены вы, дорогие архиереи. Потому что кому многое дается, с того и больший спрос. Поставив свое благословение на книгу, не прочитав ее, вы навсегда одобрили все то, что в ней написано.  Вы отвечаете за книгу, которую наградили, за сайт со сновидениями, за автора, которому навешали медалей.

Однажды мне одна мудрая матушка рассказала анекдот. Умер писатель, который за всю свою жизнь не обидел и мухи, но писал мерзкие, безбожные книги. Попал за них в ад. Сидит в кипящем котле, рядом с ним убийцы и насильники. Проходит сто лет, двести. Огонь под разбойниками утихает, а под писателем все сильнее разгорается. Писатель взвыл: как же так, я в свою жизнь мухи не убил, а подо мной горит пуще, чем у разбойников? А бесы ему отвечают: то зло, которое они посеяли на земле, ушло и забылось. Умерли люди, которые от них пострадали. И дети и внуки померли. А твои книги издают и переиздают. И все больше людей от Церкви отходит".

Это сказка, да в ней намек. Сладко спать, вкусно есть, ездить на хороших машинах, да служить изредка - это еще не все, что должны делать Архиереи. Они еще должны, по меньшей мере, книги читать, прежде чем их благословлять. Чтобы не получилось у нас так, как писал Гиляровский: "В России две напасти: внизу - власть тьмы, а наверху - тьма власти".

Георгий Гупало,
Главный редактор издательства ДАРЪ,
Руководитель портала "
Православная книга России
",
Член Правления Ассоциации книгоиздателей России (АСКИ)

Сергей Шмеман: Вера проявляется в честности

Игумен Нектарий (Морозов), Наталья Горенок

Публицист Сергей Шмеман - человек, вполне состоявшийся в своей профессии ("Ее, правда, часто ругают",- произносит он как бы "между строк"). Он объездил весь мир, стал лауреатом престижнейших журналистских премий (в том числе Пулитцеровской). Сейчас живет в Париже, редактирует один из отделов The International Herald Tribune - международного издания, которое распространяется в 180 странах мира. В сентябре 2009 года он провел в Москве пять крайне насыщенных дней, которые были посвящены, прежде всего, представлению нового издания - книги его отца, известнейшего богослова протопресвитера Александра Шмемана. О наследии отца Александра, журналистской профессии и о многом другом с Сергеем Шмеманом беседует главный редактор журнала "Православие и современность" игумен Нектарий (Морозов).

Почувствовать, чем живет Россия…

- Сергей Александрович, Вы приехали в Москву на презентацию книги Вашего отца, протопресвитера Александра Шмемана "Беседы на радио ?Свобода?". Как сложилось это издание?

- Отец Александр всю свою жизнь в Америке, более 30 лет, вел передачи на радио "Свобода". Это были "Воскресные беседы отца Александра" - на религиозные, а потом уже и на культурные темы. Каждую неделю он ездил в Нью-Йорк, записывал их. Многие из них публиковались по кусочкам. И наконец-то отец Владимир Воробьев  решил выпустить эти беседы в издательстве Свято-Тихоновского университета. Это была огромная работа: получилось два толстых тома и пять дисков - так что можно их и прочитать, и услышать. И мне кажется, отца Александра лучше слушать, потому что он был настоящим проповедником, и раскрывался полнее именно тогда, когда беседовал с людьми, когда он говорил.

Эти еженедельные поездки в Нью-Йорк были ключевой частью всей его жизни и миссии. Он, в общем, был сугубо западным человеком: говорил по-английски, по-французски, читал книги на этих языках, но при этом оставался абсолютно русским человеком. И эти программы на радио "Свобода" были для него не только беседами с Россией, но и с самим собой. И о России он говорил всегда "наша страна", он как бы "переключался" на русских. То есть он, западный человек, говорил с собой как с русским и так выяснял многое о своей вере, о своем мировоззрении. Это становилось для него как бы способом формулирования своих идей. Так что эти беседы были для него очень важны. И когда я сейчас их слушаю, я тоже всегда чувствую, что идет какой-то поиск. Это не поучения западного клирика, со стороны - нет, это русский человек обсуждает ключевые вопросы со своим народом, но с перспективы Запада.

- Он чувствовал какой-то отклик? Знал, что эти программы имеют своего слушателя?

- Они начали выходить в 1953 году, за несколько дней до смерти Сталина, так получилось абсолютно случайно. И тогда, конечно, никто не знал ничего. Но отец всегда был уверен, что его слушают, он не сомневался в том, что говорил не в пустоту. И это очень чувствуется, что он говорит со своими и это очень личный разговор. И потом, когда люди начали выезжать уже в 1970-х годах, они, конечно, подтвердили это. Солженицын говорил, что эти беседы для него были очень важны, и многие другие.

Я не могу сказать сейчас, менялись ли они со временем. Я предполагаю, что менялись. Но, к сожалению, когда мы получили записи, там не было дат. Для публикации их разделили по темам, по праздникам, а не по числам; мы не знаем, что когда было записано.

- Можно видеть по дневникам , каким событием для отца Александра стал Ваш отъезд в Россию, в Москву. Он пишет об этом, как о чуде, в которое он даже не может поверить. Наверное, Вы стали для него новой ниточкой, связывающей его с Россией, и в то же время источником совершенно иной информации о том, что происходит в стране…

- Не уверен, кто от кого получал больше информации, потому что я возвращался из России с вопросами, которые он мне разъяснял. Но, конечно, я привозил и фотографии, и что-то рассказывал, и он слушал с огромной страстью. А здесь еще 1980-й год был очень сложным для нас, западных корреспондентов, но все-таки удавалось общаться с людьми. Я помню встречу с умирающей Надеждой Мандельштам, ей оставалась тогда неделя жизни. Она уже не могла вставать, лежала, но была очень милая, принимала и объясняла, как важны ей эти передачи.

Мне тоже было удивительно, что я еду в Советский Союз, о котором мы слышали одни ужасы. Но очень много здесь было знакомого: русская речь, те же сказки, на которых я вырос - про избушку на курьих ножках, Бабу-Ягу…

Я ему все описывал: наши поездки - в Суздаль, во Владимир, по Москве. Что происходило в церквах, когда мы шли на службу, какое отношение священника к прихожанам… Тогда как раз мы познакомились с отцом Сергием Вишневским  - удивительный батюшка, который служил в Москве, а потом поехал восстанавливать храм в селе, где почти никто не живет, и сейчас у него сотни людей на Пасху.

- А что все-таки больше всего интересовало отца Александра?

- Знаете, я даже не могу сказать. Все! Самая обычная жизнь: очереди я ему описывал, детский сад, куда ходила наша дочь, как живут люди, чем живут, что читают. Я ему рассказывал, что в метро все садятся и тут же открывают книжки. Это его очень радовало: значит, культура живет.

Когда первые советские фильмы выходили на Западе - "Летят журавли", "Иваново детство", "Баллада о солдате" - мы с ним вместе ходили, потому что это нам давало возможность увидеть Россию, пусть даже кинематографическую, но все-таки Россию - ага, вот что там… Слушали военные песни: "Эх, дороги…", "Темная ночь". Почувствовать, чем живет Россия - я думаю, что это и было для него наиболее важно.

Отец готовился приехать нас навестить, но тут он заболел. Мне сказали: "У папы рак, приезжай домой",- и я переменил место на "Нью-Йорк-Таймс", в конце 1981-го. Так он и не попал в Россию.

Радость и благодарность

- Опубликованные дневники отца Александра начинаются словами: "Вчера в поезде думал: пятьдесят второй год, больше четверти века священства и богословия - но что все это значит?". До этого он не вел дневников? Почему возникла эта потребность?

- Нет, он цитирует там и дневники, которые он вел, будучи молодым человеком. Например, тот эпизод, когда в 16 лет он был тяжело болен, страдал, чуть не умер. Я считаю, что нужно было бы их отдельно издать, ведь тогда он пережил многое. Но когда он вновь начал вести дневники, никто об этом не знал, потому что он их держал у себя офисе, в семинарии, не дома. Мы нашли эти тетрадки, когда он умер, и мама очень волновалась - что там, долго не открывала, целый год. И потом попросила одного близкого человека: "Слушай, просмотри и скажи мне…". Он говорит: "Читай, матушка, тебе очень понравится…".

А потом долго шла наша внутренняя дискуссия: издавать - не издавать. Никита Алексеевич Струве настаивал, что нужно, нужно издать в России. Мама боялась, что, может быть, много не поймут… Она сама все перевела и немного укоротила, но это была не цензура: убрали повторы, а из существенного ничего не вырезано. И наконец-то выпустили дневники. А дальше нас всех удивил и продолжает удивлять отклик, который они имеют: как их понимают, как на них реагируют - здесь отклик намного больше, чем в Америке. Сейчас вот готовится издание во Франции, но французы такие интеллектуалы, они будут там искать, что он читал…

- Да, в России дневники вызвали самый живой отклик у огромного количества людей, многим они помогли, я могу сказать это и о себе. Я читал их достаточно долго, потому что было такое ощущение, что при чтении ты вступаешь в беседу с автором. Это чтение заняло у меня полтора-два года, потому что я читал не подряд, а в то время, когда нуждался в этой беседе. И я мог наблюдать такую вещь: какие-то мысли отца Александра, которые вначале вызывали у меня недоумение, к концу чтения книги я полностью принимал. Но есть достаточно много людей, которые не приняли дневники, и даже вступили с ними в ожесточенную полемику. Что Вы об этом думаете?

- Это естественно. Что будет и такая негативная реакция, мы не сомневались, просто не знали, насколько широкой она будет. Сложные вопросы - сложные и ответы. Еще одно наше сомнение задерживало публикацию: мы не знали, какие у отца Александра были намерения. Понятно, что человек, который пишет только для себя, будет жаловаться на что-то. Может быть, если бы он сам решил печатать дневники, он бы их переписал - не жаловался вообще. А тут… Имеем ли мы право давать их читать всем? Ну, в общем, опубликовали.

А то, что будет и неприятие, мы понимали. Это очень сложная книга. Вы входите в душу и мысли человека, который очень откровенно говорит о том, что его волнует, и, может быть, он не был намерен говорить что-то из этого в открытую. Но в результате, мне кажется, то позитивное, что мы слышим, настолько сильнее и важнее, чем все негативное, что мне кажется, это оправдало публикацию вполне.

Так что меня совершенно не удивляет негативная реакция на "Дневники". Я даже был бы очень рад встретиться с теми, кто спорит, посидеть, послушать их. Но они как-то не появлялись в эти пять дней, которые я провел в Москве.

- Может быть, "Дневники" тем и ценны, что они не предназначались для публикации, и поэтому в них присутствует абсолютная свобода высказывания. Сергей Александрович, Вы говорите, что Ваша мама боялась эти дневники даже открывать. А впоследствии, когда Вы их прочитали, Вы узнали что-то новое о своем отце или увидели его в дневниках таким, каким знали его до этого?

- В каком-то смысле все знакомо, слышен его голос. Мы знали, что он читает все эти французские книги, знали его отношение ко многим церковным делам. Но, конечно, и глубина его для нас всех, я думаю, проявилась, в подтверждение того, что мы помнили. Главное - это та радость, которой все всегда у него кончается. Он может писать: "О, эта политика, о, эти дела, как я устал…" - а потом вдруг встречает какого-то семинариста, который стал хорошим батюшкой, или идет в церковь и описывает службу, или природу - и вдруг такая радость к нему приходит. Радостное ощущение жизни - это как раз то, что мы в нем видели.

 Он очень уставал, конечно. Он путешествовал два раза в месяц по стране, служил, преподавал, по вторникам бежал в Нью-Йорк записывать свои беседы, писал книги и, в общем, отдыхал только в Канаде. Два месяца, когда он никогда не писал дневники: заметьте, в июле и в августе им ничего не написано. Там он писал книги.

- Можно чуть поподробнее о том, что осталось за пределами дневника? Во-первых, это лето, время с семьей, самое дорогое время для отца Александра, как можно понять…

- Этому я у него научился: летом мы ездим всегда на одну и ту же дачу в Канаде. Там у нас маленький храм преподобного Сергия Радонежского, озеро, березки, белые грибы. И там он долго отказывался ставить телефон. Не нужно было газет, слушали новости по радио. И там служили все службы на праздники, память святых - литургии, всенощные. Там он как бы отключался от всей суеты. Это было время подумать, пожить, погулять и написать книги. Он запирался и работал от семи до часу каждый день.

Теперь мы туда приезжаем и стараемся проводить время так же. У нас там нет Интернета, не действуют мобильные телефоны. Отец Фома Хопко , он уже на пенсии, все лето служит в храме. Там собралась целая община, до 60 человек в церкви бывает, что для нас очень много.

- И еще за пределами дневников - последний год его жизни…

- Да, в последний год он перестал писать. Я думаю, что это естественно, он не хотел писать - он просто слушал. Полностью отдался происходящему. Он был очень смиренный и очень спокойный. Его последние проповеди - это проповеди о благодарности, они уже вопросов не ставили. Сил у него было ужасно мало, и все, что у него оставалось, он направлял на книгу "Евхаристия", он очень спешил ее окончить. Важно отметить, что он писал ее, как и ранние свои книги, по-русски и, как говорится в предисловии, для России. И он как бы "торговался" со своим врачом, его звали Мартин Вулф. Он говорил: "Мартин, дай мне еще месяц". Тот: "Не могу, уже все заканчивается…" - "Ну сделай все, что можно, облучение, не знаю что. Но мне нужно еще время…". И он окончил книгу.

Я часто приезжал в тот год. Мы проводили вместе много времени, ездили в его любимые места. На День Благодарения он произнес проповедь - и все…

Церковь и мир

- Я не знаю другого такого автора, книги которого так помогали бы человеку полюбить богослужение. Эта любовь к службе чувствуется, прямо-таки преизливается на читателя. А Вы это ощущали, находясь рядом с ним?

- О, я это очень люблю вспоминать! Он приходил в церковь, наверное, за два часа. И что было для меня, мальчишки, важнее всего - то, что он всех как бы втягивал в церковную жизнь: все принимали участие в подготовке к службе, всем давалась какая-то роль. Я был алтарником, у нас в семье с раннего детства все мальчишки шли в алтарь. Вот, например, мелочь: если нужно было кропило, он не брал готовое, он меня посылал: "Завтра мы будем освящать воду, ты пойди в лес и сделай из веток". И я старался, чтобы было красиво. Девочки собирали цветы, чтобы украсить икону на праздник. Все пели в хоре. В Великую Субботу в семинарии все возвращались после литургии в церковь днем, чтобы ее убрать. Всё мыли, чистили, все серебро блестело. И у всех к заутрене было такое ощущение, что - ах! - мы все подготовили. Так важно, что люди приходят в церковь на общий праздник с чувством: "Мы тут все вместе". Для него литургия была центром всей его жизни. А мне было всегда очень приятно ему прислуживать, я до сих пор помню, какая у него была рука, какой приятный был запах, когда я ему подавал кадило. Но это, мне кажется, очень личное.

- Очень интересно отношение отца Александра к Церкви. Где-то он пишет, что нужно говорить не о том, чего в Церкви нельзя, а о том, что в Церкви можно. Как это сказывалось на его способах воспитания?

- Действительно, как-то так ощущалось: не то, что "приходи в Церковь вовремя, потому что опаздывать - это плохо", а: "приди в Церковь вовремя, потому что это хорошо, этого не хочется пропустить, и ты просто дурак, если не попадешь в храм или опоздаешь".

Или как он поступал, когда "нельзя"… Ну, скажем, какой-нибудь протестант встает в очередь на Причастие. Он не говорил: "О, нет! Этого нельзя, табу!". Он объяснял очень спокойно, что такова дисциплина нашей Церкви: Причастие - это для тех, которые уже были приняты в Церковь, что надо стать православным. И старался сделать это так тихо и мило, и всегда благословлял Чашей. У нас, наверное, так же, как и здесь, на Пасхальную заутреню приходят сотни людей неправославных - протестантов, католиков, такой "туризм" церковный. Но он все смиренно объяснял, спокойно, стараясь открыть им возможный путь. Ведь в Канаде Католическая Церковь, но ее влияние ослабевает, и многие верующие католики начали переходить к нам.

- Сергей Александрович, знакомы ли Вы с современной церковной жизнью в России? Было бы очень интересно услышать Ваше мнение: можно ли сравнить путь Американской Церкви и Русской Православной Церкви сегодня.

- В прошлом году я писал статью об этом для National Geographic, ездил немножко по стране и встречался со священнослужителями. Поэтому - да, есть какие-то собственные впечатления. Когда Русская Церковь, как и вся страна, вышла "из-под коммунизма" - нужно было вернуться к тому, где "поломалось", понять, что произошло. И в 1990-е годы Русская Церковь делала то, что было абсолютно естественно: ей нужно было снова войти в жизнь общества, строить храмы, крестить людей. Все это движение направлено было на то, чтобы вернуться к моменту, когда все это было остановлено, заморожено на столько лет: ведь нельзя было проповедовать, издавать книги, не было церковных школ. И в те годы, я думаю, Зарубежная Церковь играла огромную роль: она как бы являла собой ту Церковь, которая существовала в 1917 году, и очень помогала своим примером.

И вот прошло уже 20 лет свободы. Храмы построены, купола блестят, все крестились, есть книги, школы, семинарии, в Свято-Тихоновском учатся миряне. Все есть. А теперь что? И мне кажется, что наступает следующий этап.

Как живет Церковь в современном мире? Вокруг нас столько неверующих, атеистов, столько проблем - наркотики и тому подобное. Как в этом мире жить? И вот мне кажется, что здесь может помочь пример отца Александра, который жил в абсолютно современной реальности. И он ее не боялся, он мог с кем угодно говорить - с молодежью, с протестантами. Он считал, что у нас, у православных, есть ответы на все вопросы, так давайте соберемся, подумаем, поговорим… Так что я полагаю, что на этом этапе мы можем помочь, Американская Церковь - Русской, так как мы тоже стараемся найти свое место в мире, очень сложном и иногда чужом. Поэтому книги отца Александра - и "Дневники", и "Беседы на Радио "Свобода"" - сыграют очень полезную роль для Русской Церкви.

Церковь и власть

- Вопрос, очень актуальный сегодня для России - близкие отношения Церкви и власти. Кто-то считает, что в этом есть положительные моменты, например, возможность для Церкви благотворного влияния на власть. Кто-то полагает, что это плохо, и обвиняет государство в клерикализации, а Церковь - в сращении с властью, стремлении стать "официальной Церковью". Что Вы думаете об этом? Есть ли в этом реальная опасность для Церкви или нет?

- Да, есть. Конечно, в такой стране, как Россия, Православная Церковь имеет историческое преимущество, и она должна защищать людей во всех социальных вопросах. Но она должна всегда стоять в стороне от власти и даже, если нужно, в некоторой оппозиции. Там, где необходимо - поддержать, но если нужно - и отойти. А иначе это коррумпирует Церковь. Я вижу, что возникают подобные проблемы в Греции, в Америке тоже, потому что, в общем-то, Америка - христианская страна. Традиционные христианские конфессии, баптисты прежде всего, играют огромную роль, и там тоже идет борьба, потому что иногда они слишком сближаются с властью. Мне кажется, это опасно для Церкви - становиться "официальной Церковью". Потому что ее роль в обществе не может ограничиваться постоянной поддержкой власти. Она молится за власть, она поддерживает ее, когда та делает, что нужно. Так же, как во время войны: она благословляет солдат, потому что они идут на смерть, но не одобряет убийство. Вот эта разница должна оставаться.

- Видимо, для России традиционным является представление о том, что Церковь и власть должны идти рука об руку. Какие взаимоотношения у Церквей и власти, скажем, в Америке, во Франции, других европейских государствах?

- Удивительно, до чего по-разному это происходит в странах, где я бывал. В Англии есть официальная англиканская Церковь, и королева ее возглавляет, но роль ее как главы Церкви чисто формальная. В Германии работа всех священников во всех Церквах оплачивается государством, так же, как труд чиновников. Во Франции - ярый секуляризм, но все улицы названы в честь святых, и главные церковные праздники - это все национальные праздники, выходные дни. Говорят, например: завтра - Успение, и на Успение мы уезжаем в деревню… Но ты посмей надеть "слишком большой" крест в школе - нет! (Хотя что при этом значит "слишком большой" - вообще непонятно.) Во Франции вы не имели бы права быть учителем в школе. Мой приходской батюшка и хороший друг отец Владимир Ягелло  преподавал в школе, будучи сначала диаконом, потом священником, и он должен был всегда скрывать, что он священнослужитель. Они всеми силами борются там против любого проявления религии в светском мире. Хотя храмы пустые…

В Америке не так. Америка очень религиозная страна. В церкви там ходит намного больше людей, чем в Европе, и церкви играют огромную роль. И хотя они отделены от государства, но, скажем, священники могут быть учителями. Свято-Владимирская семинария официально аккредитована, выдает дипломы штата Нью-Йорк. Когда священники венчают, этого достаточно, уже не нужно гражданской свадьбы, выдается официальное свидетельство.

Я знаю, что здесь, в России, многие церковные здания охраняются государством, и это нормально, ведь они имеют огромную историческую ценность. И в Америке так же. Так что на культурной почве всегда будет взаимодействие Церкви и государства. Но в своей основной миссии - распространения слова Божия - Церковь должна быть всегда независимой от государства. Потому что это так же, как с журналистикой: только вы начинаете писать то, что вам говорят, возникает коррупция. Если вы будете молиться так, как вам кто-то приказывает, начнется и коррупция Церкви.

Так что, по-моему, американская модель, где церкви живут на свои средства - это правильно и хорошо, и абсолютно возможно. У нас все приходы Американской Церкви самостоятельные, и когда члены общины чувствуют свою ответственность, они вполне держатся своими силами. Например, приход в Вашингтоне, куда ходит моя дочь,- у них три священника, большая воскресная школа, которая содержится на средства прихода. И хотя в этот храм ходит много государственных деятелей, никто не ожидает какой-то официальной поддержки.

Я думаю, что излишняя близость Церкви к государству приводит к плохим результатам. Для государства идеологическая поддержка Церкви - это удобно, а для нее самой - плохо и опасно.

В основе - честность

- Сергей Александрович, сейчас в Русской Церкви очень активно обсуждается вопрос, какой должна быть православная журналистика. Но стоит, наверное, говорить о другом - какой вообще должна быть журналистика. Потому что сегодня в России критерии профессии очень размыты, и за журналистику выдается что угодно: и "желтизна", и пиар, и различные способы манипулирования информацией. Каковы, по-Вашему, критерии настоящей журналистики?

- Главное - это справедливость. Я особо не верю в объективность, потому что не знаю, что это такое: ведь все мы со своей точки зрения наблюдаем, думаем, пишем. Но в журналистике должна быть справедливость и абсолютная честность. Это, может быть, американский подход к профессиональной журналистике: у нас журналист - это человек, который пишет в какой-то конкретной газете. Но газета живет своей репутацией, и если издание начинает "подкапывать" свою репутацию тем, что его журналисты пишут чепуху или свою точку зрения пропихивают,- оно себя убивает. Это просто глупо. Мы должны держаться за свою репутацию, как можем. У нас есть кодекс журналистской этики, книжка вот такой толщины, но настоящему журналисту она не нужна: ему и так совершенно ясно, что для него главное. Вот я, например, как избиратель поддерживал Обаму и этого не скрывал. Но когда я писал, я всегда старался быть справедливым, рассматривать ситуацию со всех сторон.

Еще можно привести в пример литературу. Вот что такое христианская литература? Это литература, которая говорит только о Боге? Или это литература, которая написана с абсолютной внутренней честностью, которая ищет правду? Мне ближе второе определение. Отец преподавал в Колумбийском университете, вел курс "Религиозные темы в русской литературе". Он начинал с того, что говорил: вся хорошая русская литература содержит религиозные темы - просто потому, что она хорошая. И он выбирал свои любимые книги, о них говорил, и все были очень довольны.

Мне кажется, что у верующего журналиста, даже если он не будет писать о церковных делах, его вера будет проявляться в профессии - в честности, справедливости. В "Нью-Йорк Таймс", к примеру, с первого взгляда не угадаешь: кто верующий, а кто - нет. Но вдруг иногда замечаешь - кто-то молится перед обедом. И это радует, потому что обычно это такие журналисты - немножко получше… Внешне они никак не проявляют свою религиозность, но в них чувствуется какая-то внутренняя сила, внутренняя честность.

Я думаю, что в церковной журналистике подход должен быть тот же: бороться за справедливость и смотреть со всех сторон. Не должно быть пропаганды, особенно в России, где люди, по-моему, очень чувствительны к пропаганде. Так что журналистика нуждается не столько в правилах, сколько во внутренней честности.

Записала Наталья Горенок

Читая

игумен Петр (Мещеринов),.

Книгу дневников о. Александра Шмемана я читал, как будто пил чистую свежую воду. По мере приближения книги к концу я всё больше жалел, что дневников только один том... жалко было, когда книга кончилась, не хотелось расставаться с нею. Дневники о. Александра - это светлая атмосфера, прямая постановка вопросов, честные ответы на них. Для меня было большой радостью подтверждение многих моих мыслей и интуиций, выраженных ясно и чётко, и вдобавок, человеком, чей церковный авторитет очень значим. Книга может многим людям послужить неким ответом - как жить в Церкви? Православные христиане нередко задают этот вопрос. Общины как-то не складываются, индивидуальный аскетизм ожидаемых плодов не приносит, консерватизм и охранительство, с одной стороны, некий порыв к обновлению, с другой - со временем перестают увлекать, часто превращаясь в утомительную форму или "род деятельности" без живительного Христова содержания... И вот нам пример - жизнь о. Александра, запечатлённая в его дневниках. Не нужно ломать внешние сложившиеся традиции, а нужно осмыслить их, довести до их истока, то есть - жить Христом, самому, лично и ответственно, быть Его Церковью. Наполнить каждую минуту своей жизни радостным переживанием уже данного нам в Церкви Царства Христова, включать в него и культуру, и современность, и всё то, с чем соприкасается человек - вот путь, возможный для каждого. Этот путь потребует от нас напряжённого осмысления, а порой и переосмысления, многого в нашей личной и общецерковной духовной жизни; но только это, на мой взгляд, приводит человека к Богу, к самому себе, к честности перед собою, даёт в человеке место Духу Святому. Когда Он касается нашего сердца, всё обретает смысл - мы уже в Царстве Христовом; а без этого ни внешняя церковность, ни охранительство, ни обновление, ни что бы то ни было гроша ломанного не стоит. С опытом этого касания Духа Истины человеку я встретился на страницах дневников о. Александра; именно этот опыт - главное содержание их.

* * *

"Лично я вообще бы отменил частную исповедь, кроме того случая, когда человек совершил очевидный и конкретный грех и исповедует его, а не свои настроения, сомнения, уныния и искушения" (стр. 35). О. Александр не раз возвращается к этой теме, он пишет, что ему тяжело исповедывать и вести частные духовные беседы с людьми. И я не люблю исповедывать - может быть, потому, что в Русской Церкви исповедь "привязана" к Причастию. Для людей воцерковляющихся это неплохо; но не застряла ли наша церковная жизнь, наша литургическая и покаянная практика только лишь на уровне воцерковления? Сознательная, свободная, зрелая христианская жизнь подменяется у нас перманентным "детским садом"... Отделить исповедь от Причастия, как это сделано в Американской Церкви, к которой принадлежал о. Александр? Это может быть и весьма полезным - воспитается самостоятельность, уменьшится клерикализм. В древности исповедовались крайне редко, когда действительно совершали грехи... а причащались часто. А сейчас что исповедуют? Не так посмотрела, не то подумала, во время молитвы пукнула, на акафисты регулярно не получается ходить, нет у меня слёзного покаяния, студ лица, редко ощущаю вездеприсутствие Божие, воспоминание плохих песен, отсутствие желания оказывать странноприимство бомжам, в пост носила светлую одежду, бидон с крещенской водой на пол поставила, с мужем ругаюсь, он у меня неверующий, венчаться не хочет, вербу засохшую прошлогоднюю выбросила, дети меня, батюшка, не слушаются, старший не хочет в Церковь ходить, к Причастию готовилась, во всём грешна, нет постоянной Иисусовой молитвы (а крыльев нет за спиной, интересно, посмотрела ли, может тоже в этом покаяться), а вот это, батюшка, даже не знаю, грех или не грех, сами рассудите... о-о-о!!! вот слушаешь всё это (а всё это примеры из практики) и думаешь: а на кой ляд они нужны, такие вот исповеди... только мучить священника (представьте какой-нибудь Великий Четверг, пятичасовую исповедь) и цементировать себя в совершенно неправильном понимании христианства...

Есть и "светлые исповеди", как их называет о. Александр - когда человек действительно кается в своих грехах перед Богом (а не пересказывает брошюру свт. Игнатия Брянчанинова), с пониманием того, что он делает. Таких исповедей мало, но они - праздник для священника. Но часто бывает, что поисповедавшись несколько раз "светло", человек скатывается со временем к утомительному обрядовому "отчёту о проделанной работе" перед Причастием.

* * *

"Я не могу отделаться от убеждения, что Церковь (Православная, хотя и не только она, конечно) съедается "благочестием". Вся эта болтовня о монашестве, об иконах, о духовности - до какой степени всё это мелко, фальшиво, есть игра самолюбий... Мы живём в мире подделок" (стр. 575). Вот как раз листаю толстенную, хорошо изданную книгу - "Молитва Иисусова: опыт двух тысячелетий". Том второй, первый уже вышел, а ещё два ожидаются. Чего только нет в этой книге! И плохая Америка, и материалистический Запад, и воспоминания (совершенно бытовые) о митрополите Питириме, и Данилевский, и Достоевский, и Drang nach Osten, и русский народ самый духовный, и держаться за традицию и противостоять обновленчеству, и ужасный Пётр I... но, спрашивается, при чём тут Иисусова молитва? Это всё равно, как если я напишу книгу о дифференциальном и интегральном исчислении, и буду в ней пространно рассуждать о рельефе дна Атлантического океана, о соотношении политических партий Великобритании в XIX веке, об особенностях дизайна города Сингапура, о садоводстве, о различии зимнего и летнего дизельного топлива etc. etc. (при том, что я ничего, собственно, не смыслю ни в дифференциальном, ни в интегральном исчислении). Да и зачем писать многотомники об Иисусовой молитве? Не достаточно ли о ней написано? Не лучше ли ею скромно заниматься? - Очень точно определил о. Александр. Это подделки и болтовня. "Христианство "болтающее" - это, в сущности, новая глава в его истории. Когда люди поставили "проблемы", они перестали радоваться, благодарить и молиться" (стр. 93).

* * *

"Только тот, кто благодарит, знает жизнь" (стр. 200). Интересно с этой точки зрения посмотреть, какие у нас самые распространённые отношения с Богом. Во-первых, это "дай". Мы постоянно у Бога просим, того или другого, духовного или материального. Дай здоровья, благополучия, успехов, дай спасение, дай молитву, не дай того, огради от этого, и т.д. Во-вторых, "прости". Мы приучены постоянно каяться пред Богом, даже если в данную минуту нам каяться не в чем. Этого мы боимся даже больше, чем когда нам действительно есть в чём каяться: как же, мы не видим своих грехов, а значит, впадаем (или уже впали) в прелесть... и начинаем искать, в чём мы согрешили в текущую минуту и выдавливать из себя покаяние в некоей "всегреховности". Прочтите вечерние молитвы - третью, последнюю: зачастую мы каемся в том, чего вовсе не делали и не думали. Четвёртую молитву ко Причащению даже часто опускают из молитвословов (или редактируют): там такое понаписано, что, кстати говоря, вообще не совместимо с Причащением... а мы читаем всё это и понуждаем себя выжимать из себя соответствующие чувства (это называется "аскетическим подвигом"). Сравним количество покаяния и просьб и количество благодарения Бога в наших всегдашних молитвословиях - утреннем, вечернем и Правиле ко Причащению. Соотношение далеко не в пользу благодарения. А между тем, без благодарения и наши просьбы, и наше покаяние становится мелочными и утомительными. Любовь к Богу очевидно выражается в благодарности больше, чем в просьбах. Современная церковная жизнь (и современные церковные учители) не учат нас прежде всего благодарить, славословить Бога, радоваться Ему, а потом уже надоедать Ему прошениями и покаяниями. Почему? Не знаю. Какой-то акцент сместился. Это смещение могло бы выглядеть так:

- Отче наш, Иже еси на небесех!
Хлеб наш насущный даждь нам днесь,
И остави нам долги наша...,
И не введи нас во искушение,
Но избави нас от лукаваго. Аминь.

- Всё?

- Ах, да, точно-точно, там ещё есть, спасибо, что напомнили:

Да святится имя Твое,
Да придет Царствие Твое,
Да будет воля Твоя, яко на небеси, и на земли...

* * *

О причащении. "Размышления... о странном, таинственном отталкивании от него в Церкви (на Афоне - "не приобщаются", у нас в Церкви - подозрительность к ищущим "частого причащения". Мистически - это центральный вопрос. Превращение причастия в "священное", в табу и тем самым парадоксальная его "натурализация" (как "страшного", требующего "очищений" и пр.). Неслышание абсолютной простоты - "приимите, ядите...", простоты и смирения, которые одни "соответствуют" абсолютной же трансцендентальности Евхаристии" (стр. 468).

А вот мнение одного архиерея по этому поводу. Позволю себе привести его потому, что это не келейное высказывание, а публичное интервью, данное одному из средств массовой информации:

Сегодня - Чистый четверг, день, в который все православные по традиции причащаются Святых Христовых Таин. Именно в четверг накануне Своих крестных страданий Христос совершил Тайную вечерю и заповедовал Своим ученикам совершать её в Его воспоминание. Причастие в Чистый четверг всегда массовое, а вот на Пасху причащаются далеко не во всех храмах. В нашу редакцию обратились читатели с просьбой разъяснить ..., почему в некоторых приходах, в частности в N-ском кафедральном соборе, на Пасху мирян не причащают. С этим вопросом мы обратились к архиепископу N-скому NN. Вот что он ответил.

N-ском кафедральном соборе на Пасху мирян не причащают, только детей. Это древняя русская традиция мирянам воздерживаться от причастия в пасхальную ночь. Церковные люди, которые стремятся к духовной жизни, знают, что причащаться можно было весь Великий пост, а на Пасху православные разговляются. Те же, кто стремится причаститься на Пасху, как правило, люди, не имеющие смирения. Они хотят быть выше в духовной жизни, чем есть на самом деле... Нужно помнить, что причаститься можно не только во исцеление души и тела, но и в суд и осуждение. Если же священник в своём приходе разрешает мирянам причащаться на Пасху, то он ни в чём не погрешает, для того и совершается Литургия. А те миряне, которые решили причаститься в этот святой день, должны взять благословение у своего духовника".

Итак, на Пасху христиане не причащаются, а разговляются. Те же, кто стремится причаститься на Пасху - люди, не имеющие смирения. Как говорится - no comment.

* * *

"Признаки смирения: радость. Гордыня исключает радость. Далее: простота, то есть отсутствие "оборота на себя". И, наконец, доверие - как основная установка в жизни, по отношению ко всему этому (это - "чистота сердца", в которой человек "узрит Бога"). Признаки гордыни, соответственно, - безрадостность, сложность и страх" (стр. 365). Обычный ответ наших духовников на вопрос: батюшка, почему у меня "не клеится" христианская жизнь? - "а потому, что нет в тебе смирения, гордыньки много"... В контексте "сам дурак" это распространённое пастырское назидание, конечно, совершенно неконструктивно. Но вот в трактовке о. Александра - абсолютно верно: нет смирения, поэтому ничего и не получается. "Смирение - это не та пришибленность плюс ханжество, чем оно стало в церковном "стиле", это царская и царственная добродетель, ибо подлинное смирение - именно от мудрости, от знания, от прикосновения к "жизни переизбыточествующей"" (стр. 496). Характерно, что о. Александр в понятие "гордости" включает такую вещь, как глупость. Сущность гордыни "в том, что, будучи глупостью - слепотой, самообманом, низостью - она "хитроумно" выдаёт себя за ум" (стр. 549). "Сущность веры в исцелении ума, в освобождении его от покорившей его себе глупости" (стр. 299). Священное Писание считает глупость грехом (см. книгу Притчей Соломоновых). Разумеется, здесь имеется в виду не обидное для человека указание на недостаток интеллектуального уровня (ведь Сам Господь даёт людям ту или иную меру способностей), а нечто иное - неадекватность, нравственное неумение воспринимать вещи без лжи, такими, какие они есть, подмена главного второстепенным. Часто думаешь: ну почему "не идут" у нас и в личной, и в церковной, и в общественной жизни очень многие вещи? наверное, есть важные и сложные причины этого... А посмотришь просто, и думаешь: да потому что в основе их зачастую лежит глупость (в библейском, повторю ещё раз, вовсе не в "оскорбительном" смысле), - а потому и гордость; а Бог, как известно, всему гордому противится, и лишь только всему смиренному даёт благодать (ср. 1 Петр. 5, 5).

* * *

"Всякий, кто любит Церковь в её сущности, обязательно страдает от "церкви"" (стр. 339). Это так. Многие это чувствуют, мало кто решится так чётко сформулировать проблему, как сделал это о. Александр. Действительно, страдают, кто - от чего. Например, от отсутствия смысла. "Исполним утреннюю молитву нашу Господеви" вечером, а, например, Великим Постом, и "вечернюю" - утром... ну глупость же? однако большинство "смиряется" с этим, и даже не замечает глупости. Или от того, что многие сокровища Церкви скрыты, к ним нет доступа людям. Например, прекрасные, глубокосодержательные, высокопоэтические пасхальные трипеснцы (из-за которых Цветная Триодь, собственно, и называется Триодью) не читаются ни в одном храме нашей Церкви (ну или почти ни в одном), а народ пичкают бездарными акафистами и полумагическими молебнами. Или от того, что, заявляя многие претензии на участие в жизни общества, церковная общественность ничего не хочет делать для созидания и нормализации внутренней приходской жизни. Или от того, что внутри Церкви люди атомизированы, разобщены, не имеют поддержки. "На глубине Православие, мне кажется, давно уже "протестантизируется": "верит" в нём каждый по-своему, но соединены все "религией", то есть храмом и обрядом" (стр. 348). И много, увы, есть поводов страдать любящим Церковь Христову... Но, с другой стороны, нет же некоей абстрактной сущности Церкви, к которой можно приобщиться, отринув "церковь", повернувшись к ней спиной. Всегда, со времён Христа, они вместе - Церковь и "церковь", и нужны опыт, такт и чутьё, чтобы - для себя, вовсе не для реформаций и революций - отделить одно от другого.

* * *

люблю Православие и всё больше и больше убеждён в его истине, и всё больше и больше не люблю Византии, Древней Руси, Афона, то есть всего того, что для всех - синоним Православия. Я бы умер со скуки на "конгрессе византинистов". Только самому себе я могу признаться в том, что мой интерес к Православию обратно пропорционален тому, что интересует - и так страстно! - православных" (стр. 236 - 237). "Я люблю Православие, я не люблю, не могу любить Православной Церкви, торжествующих в них номинализма, инерции, триумфализма, властолюбия, обожествления прошлого, псевдодуховности и бабьего благочестия" (стр. 248). От многих людей на исповеди я слышал, что в Церкви им стало скучно, неинтересно и пусто. Причём говорили это вовсе не неофиты, а люди, укоренённые в Церкви, минимум десяток лет старающиеся жить "как полагается"... Что им ответить? Раньше, когда я был моложе, самоувереннее и "схематичнее", я говорил: ну, нужно в себя смотреть, это, может, страсти, или бесовское искушение, попущенное за гордость или непослушание... а теперь вижу, что это далеко не всегда так. Душа человеческая жаждет Христа, а Он в процессе церковной жизни (очень нередко, увы) подменяется правилами, обрядами, схемами, запретами, бытом, и всем тем, о чём пишет о. Александр. От лица Церкви как бы говорится: соблюдай это, это и это, делай то, то и то, думай так, так и так, ни в коем случае не думай этак - и получишь Христа. Люди так усиленно делают, и трудятся ведь! - а результата нет... Помню, в советское время нас учили: "практика - критерий истины". Да и Евангелие то же говорит: дерево познаётся по плоду (ср. Мф. 7, 17). И оказывается, что испытание практикой такая церковная жизнь не выдерживает: человек всё "соблюдает", а душа томится, Христа в жизни нет, Дух Святой не вселяется в сердца христиан. Для клириков такая ситуация превращает Церковь в работу, для воспитывающихся в церковных семьях детей - "поскорее бы из этого вырваться", для мирян - в унылую инерцию, обязаловку, изредка всё же освящаемую едва пробивающимся через всю это кору Духом... Кстати, можно сказать, что это и диавольское искушение, но только не попущенное тому или иному конкретному христианину, потому что он "плохой", а справедливо постигающее нас за нашу общую гордость (она же, как мы выяснили, глупость). "Мне иногда кажется до ужаса очевидным, что всё то в "религии", что не от Христа, не в Нём, не через Него и не к Нему, - всё от диавола. По Евангелию от Иоанна, Дух Святой, "егда приидет, известит мир о грехе...". Грех же в том, что не веруют во Христа... Грех - это "не претворить" религию в знание, любовь и жизнь Христовы..." (стр. 217). "Историческое благочестие - это, по сути дела, "узость и теснота". И оно отравляет "церковность" больше, чем что-либо другое... Всё в мире "скучно", пока не коснётся его луч Духа, радости, свободы" (стр. 360). Это не значит, конечно, что нужно отметать и разорять правила, формы и традиции. Нет, нужно их одушевлять Духом Христовым; тогда, для каждого в свою меру, они будут и полезны, и интересны.

* * *

Русские православные люди в массе своей малочувствительны к свободе. Свобода для них - отнюдь не одна из главных христианских ценностей. Старый стиль, например, или охранение церковно-национальных внешних традиций гораздо значимее и важнее порой нежелательной и даже опасной свободы. Почему так? О. Александр отвечает: "Христианство дарует свободу и требует от человека свободы: свободы прежде всего от порабощённости собою, свободы зрения, слуха, обращённости ума и сердца. Ибо только в этой свободе загорается "радость о...", любованье, только в ней всё становится прозрачным и восстанавливается утраченная в первородном грехе целостность..." Свобода "не нужна, если абсолютизируется прошлое, требующее только охранения, для которого свобода - опасна. Она не нужна, если будущее отождествляется с "концом". Свобода нужна для делания, она всегда в настоящем и о настоящем: как поступить сейчас, какую дорогу выбрать на перекрёстке. Но если душа и сердце томятся о прошлом или о "конце", то свобода решительно не нужна" (стр. 360, 480). Блестяще сказано! Но отсюда ясно, что так можно и проверить себя. Нечувствителен к свободе? но в порядке ли тогда твоё христианское делание?

* * *

Вот, пожалуй, главные слова книги. "Начало ложной религии - неумение радоваться, вернее - отказ от радости. Между тем радость потому так абсолютно важна, что она есть несомненный плод ощущения Божьего присутствия. Нельзя знать, что Бог есть, и не радоваться. И только по отношению к ней - правильны, подлинны, плодотворны и страх Божий, и раскаяние, и смирение. Вне этой радости - они легко становятся "демоническими", извращением на глубине самого религиозного опыта. Религия страха. Религия псевдосмирения. Религия вины: всё это соблазны, всё это "прелесть". Но до чего же она сильна не только в мире, но и внутри Церкви... И почему-то у "религиозных" людей радость всегда под подозрением. Первое, главное, источник всего: "Да возрадуется душа моя о Господе...". Страх греха не спасает от греха. Радость о Господе спасает. Чувство вины, морализм не "освобождают" от мира и его соблазнов. Радость - основа свободы, в которой мы призваны "стоять" (стр. 298 - 299). И дальше о. Александр с болью спрашивает: "Где, как, когда извратилась, замутилась эта "тональность" христианства, или, лучше сказать, где, как и почему стали христиане "глохнуть" к ней? Как, когда и почему вместо того, чтобы отпускать измученных на свободу, Церковь стала садистически их запугивать и стращать?" (там же). Я не могу ответить на этот вопрос. Но мне кажется, что тут дело именно в свободе. Свобода о Христе - это то новое, что составляет одну из основ Нового Завета; но наша современная (а, может быть, и шире - и историческая) церковная жизнь не знает её. Свобода предполагает, что тебя уважают, и требует ответственности; ни то, не другое не культивируется у нас ни в обществе, ни в церковной среде. Корень здесь - отсутствие честности перед собою и христианского (да и просто элементарного человеческого) к себе уважения. Пока мы не осознаем этого, не начнём воспитывать эти вещи в себе, воспитывать пастырски, целенаправленно - не видать нам ни свободы, ни радости. А, следовательно, и христианства.

Напечатано в журнале "Альфа и Омега" N 2 за 2006 год. 

 

Свидетельство, исполненное радости

Дрееры с Архиепископом Димитрием
Дрееры с Архиепископом Димитрием
Дрееры с Архиепископом Димитрием
Фрагменты из статьи американского журналиста Рода Дреера*

Я познакомился с Родом Дреером и его семьей почти два года назад по довольно необычному поводу - он, тогда еще католик,  пришел попросить меня написать семейную икону.

Из нашего первого разговора я узнал его историю. Род и Джулия, его жена, недавно переехали из Нью-Йорка  в Далллас, где Род получил  работу редактора религиозной секции крупной местной газеты. Одной из наиболее важных причин, которая заставила преуспевающего журналиста влиятельных Washington Post  и National Review переехать из «столицы свободного мира» в относительно провинциальный Даллас, было желание, как он выразился, «сохранить себя и своих детей как христиан»...

Как оказалось, это было только началом его непростого пути в Православную Церковь Америки - полгода назад Род, Джули и двое их детей были присоединены к православию в Соборе Св. Серафима Саровского.

Текст, который мы в сокращении предлагаем вашему вниманию, был размещен в Интернете в качестве исповеди на вебсайте Beliefnet.com и вызвал огромное количество откликов...

...У меня уже вошло в привычку выходить из храма во время проповеди - частично от того, что мы могли услышать заведомую ложь (однажды диакон с амвона благодарил Бога за то, что мы, Католики, не похожи на этих отвратительных христиан-фундаменталистов (протестантов - ред.), которые верят, что Христос - это единственный Путь ко спасению...), но скорее просто потому, что чувствовал себя настолько слабым и неустойчивым в вере, что просто хотел поскорее принять Причастие и уйти домой без того, чтобы снова на все не разозлиться. 

Я был в таком состоянии, что обычные американские церковные банальности, которые уже давно привыкли терпеливо переносить правоверные католики, производили на меня просто взрывное действие. Этот путь жизни был с гнильцой, и я приходил в отчаяние, представляя себе, какой образ Христа я являю своим детям.

Я испытывал не меньшее отчаяние, думая о воспитании детей в католической вере. Джулия и я решили не отдавать детей в воскресную школу при приходе: ей стало известно, что приход позволяет, чтобы детей обучали вере женщины, даже не участвующие в литургии - они исполняли это как приходскую обязанность просто ради снижения платы за обучение их детей. Весь этот подход к христианской жизни как к помощи «фабрики, поставляющей таинства», заставлял меня все более охладевать. Я начал воспринимать свою веру и свое отношение к Католической церкви чисто механически. Я приходил для исполнения своего воскресного долга, принимал Причастие и потом бежал оттуда, не желая больше иметь ничего общего с жизнью прихода. Однажды мы с Джулией в слезах признались друг другу, что окончательно теряем веру. Никто из нас и представить себе никогда не мог, что это случится с нами. Знать, что ты отвечаешь за то, чтобы дети твои последовали за Христом (не говоря уж об ответственности за свою собственную бессмертную душу) и одновременно оставаться столь охладевшим к церкви, которая, как ты веруешь, имеет право на твою верность - это ужасно.

Спустя несколько месяцев мы наконец решили посетить  православный приход. Как католики мы знали, что там, по крайней мере, действительны Таинства. И хотя мы не сможем причащаться, мы можем быть там в присутствии совершающего Евхаристию Христа и возносить литургические молитвы с теми, кто составляет Его Тело, и приблизиться к Богу в это воскресное утро, пусть только отчасти. Мне трудно передать то бремя вины, которое давило меня, когда я переступал через порог Свято-Серафимовского прихода. И знаете, это оказалось удивительное место. Литургия была захватывающе прекрасна. Поучительно ортодоксальна. И люди - половина русские, большая часть остальных новообращенные - вряд ли могли быть добрее и приветливее. Как один из моих новых друзей, англиканин, говорил мне пару недель назад после того, как посетил этот приход: «Там есть жизнь».

Мы продолжали приходить туда, и наконец получили приглашение на обед в доме епископа. Я боялся, что это будет натянутое, формальное мероприятие. Как же я был изумлен, когда обнаружил, что данный нам адрес указывал на скромный маленький коттедж позади собора. Мы вошли, и это было как встреча с семьей после разлуки. Дом владыки был переполнен прихожанами, справлявшими праздничный день именно как праздник. Архиепископ Димитрий в центре всего этого выглядел как дедушка Гэндальф. За всю мою жизнь в Католической церкви я не встречал людей, которые так чувствовали бы себя со своим епископом. Все вместе это производило ошеломляющее впечатление - товарищество, наполненность молитвой, чувство семьи. Я даже не понимал, как изголодался по  церковному общению. Джулия, которая выросла  в евангелической церкви, сказала, что именно это знакомо ей с юности, и что став католичкой, она это утратила. Я помню, как думал этой ночью, вспоминая все, что мы испытали на литургии и теперь на этом приходском празднике: «Это то, чего я ожидал, когда пришел в Католическую церковь». И понял, что нет никаких причин, по которым католичество не могло бы быть таким. Православные вовсе не обладают каким-то особенным волшебством. Но дело обстоит так, как обстоит...

Спустя какое-то время мы узнали членов прихода. Они стали нашими друзьями. Для меня это был совершенно новый опыт - открыто быть в приходе ортодоксом, когда и настоятель, и прихожане поддерживают тебя в этом. В «Crunchy Cons» новообращенный православный (из католиков) Гуго О`Бэйн говорит, что для католика, приходящего в православную церковь, может оказаться удивительным, что не обязательно чувствовать себя «на военном положении» - иначе говоря, что «военные действия» в современной культуре не вторгаются в предстояние перед Богом. Люди единодушны, а если нет, они не пытаются заставить Церковь изменить ее отношение к абортам, однополым бракам и т.п. В своей повседневной работе в качестве журналиста я в большей или меньшей степени всегда вовлечен в эти внутрикультурные противостояния, и для меня возможность ходить в церковь по воскресеньям и укрепляться заново для предстоящей борьбы (вместо того, чтобы воспринимать мессу как самый обессиливающий час недели) была новым и привлекательным опытом.

Джулия и я видели, что происходит с нами: мы влюбились в Православие. Были моменты, когда мы останавливались, чтобы проверить себя. Но мы не могли заставить себя отказаться от этого места, где мы вновь соприкасались со Христом и учились предстоять Ему в общине, и вернуться к тому, что воспринимали как духовную пустыню. Я знаю, не все католики так себя ощущают, но наш опыт был именно таков. Я продолжал думать об известных мне полных веры католиках старшего возраста, чьи дети потеряли веру. Может быть, это произошло бы в любом случае, но зная их так, как знал я, я не мог не думать, что страх перед отсутствием какой бы то ни было поддержки прихода в христианском воспитании детей вовсе не безоснователен. Мои дети подрастали, и я глубоко чувствовал, как важно, чтобы то, чему учат родители, поддерживалось и укреплялось влиянием общины. Большинство моих друзей-католиков делают как родители все что могут в самых тяжелых ситуациях. Они гораздо сильнее меня. Я должен был признать, что нуждаюсь в помощи. Эту помощь я нашел в Свято-Серафимовском приходе.

В этом приходе я видел подлинную святость и добро, окружающие меня, и это вдохновляло и ободряло. Здесь не чувствовалось ни национализма, ни антикатолических настроений. Священник, о. Джон Андерсон, был когда-то католиком и сохранил искреннюю благодарность к этому периоду своей жизни. Правды ради нужно сказать, что за все это время никто из прихожан не говорил дурно о Католической церкви (один из наших новых друзей, русский, однажды сказал мне, что в Православной церкви слишком много своих грехов и скандалов, чтобы  ригористично придираться к Риму). Все они всего лишь несли полное радости свидетельство о том, что они сами обрели в Православии. И это не могло не произвести на меня сильное впечатление.

Джулия  и я сколько могли откладывали переход в православие, но наконец вынуждены были признать, что мы любим этих людей, любим эту веру и не хотим покидать ее.

Перевод с английского Александры КОЛЫМАГИНОЙ

Предисловие и редакция перевода Владимира ГРИГОРЕНКО

------------------------------

*Род Дреер, политолог и журналист, в 2006 году  выпустил книгу под названием Crunchy Cons. (Игра слов: букв. - «хрустящие консерваторы»).

Речь в книге идет о «либералах» (членах Демократической партии) и консерваторах (сокр. Cons) - Республиканцах.

Так сложилось, что либералы в США обычно за «здоровый образ жизни», органическую еду, (поэтому Crunchy - хрустеть) «рукоположения» женщин и гомосексуалистов и  т.д.

Напротив, консерваторы - это глобалисты, сторонники свободной конкуренции и «фундаментальных ценностей». В своей книге Род показывает, что в США существует значительное число людей, которые не вписываются в эти рамки, и будучи внешне похожи на тех или других на самом деле ориентированы на более глубокие и подлинные  духовные и семейные ценности - именно это прежде всего определяет их жизнь.

Жизнь в Церкви: Мучение любви, или…

Жизнь в Церкви: Мучение любви, или...?
О жизни в Церкви, подлинном смирении, "отсечении воли" и многих важных вопросах духовной жизни пишет игумен Петр (Мещеринов), заместитель руковолителя Патриаршего Центра развития детей и молодежи в Даниловом Монастыре...(читать дальше)
Powered by Orthodox Web Solutions

Home | Back | Print | Top